Город окружён водой, но рыба не спасла голодающих: эксперты рассказали, почему в блокадном Ленинграде не ловили рыбу
- 01:34 5 июля
- Илья Крюков
Ленинград раскинулся на берегах широкой Невы. Буквально под боком у жителей - огромное Ладожское озеро площадью 18 тысяч квадратных километров. Рядом находился Финский залив, а сам город прорезали десятки речушек и каналов. Вокруг было очень много воды. И все же люди умирали от истощения. Ежедневная норма хлеба для служащих, иждивенцев и детей упала до ничтожных 125 граммов. Логичный вопрос, который возникает сегодня у каждого: почему же они просто не ловили рыбу? Авторы дзен-канала "Популярная наука" ответили на этот вопрос.
Казалось бы, вот оно спасение, плавает прямо у набережных. Но реальность оказалась куда страшнее любых предположений.
Смертельная акватория
Государственный трест «Ленрыба» исправно работал все 872 дня осады. Рыбаки выходили на промысел даже зимой. Чтобы их не заметили немецкие наблюдатели, они надевали белые маскировочные халаты и буквально крались по льду, словно разведчики в тылу врага. В Кронштадте моряки пытались глушить косяки тротилом. Дети опускали в городские каналы самодельные сачки и противогазные сумки, надеясь поймать хоть какую-нибудь плотву. Только вот удочкой многотысячный голод не остановить.
Ситуация на передовой была смертельно опасной. Уже 22 ноября 1941 года двое сотрудников «Ленрыбы» отправились на подледный лов в акваторию Финского залива. Обратно они не вернулись. В первый же рабочий день их накрыла немецкая артиллерия. Противник полностью контролировал южный берег. Там прямая видимость, поэтому любое движение у кромки воды превращалось в команду открыть шквальный огонь.
У руководства треста имелся детальный план: добывать по 10–12 тонн рыбы ежесуточно. Но он так и остался лишь на бумаге. Финские войска перекрыли северные подходы к городу, в воздухе постоянно дежурила вражеская авиация, а залив был усеян многоярусными минными заграждениями. Прорвать эту блокаду на воде удалось лишь в июне 1944 года. Более того, сами суда «Ленрыбы» реквизировали для нужд «Дороги жизни». Везти муку для города оказалось в разы важнее, чем охотиться за треской.
Результаты промысла оказались мизерными. За всю страшную зиму 1941–1942 годов рыбаки-фронтовики смогли добыть лишь 28 тонн рыбы. В масштабах продовольственного фонда осажденного мегаполиса это лишь 0,7 процента — ничтожная капля, которая не могла утолить жажду миллионов.
Осенью Военный совет издал суровый приказ №229. Гражданская ловля на удочку оказалась под полным запретом. Весь улов предписывалось сдавать для нужд фронта. За нарушение грозила реальная уголовная ответственность. Как вспоминал мой прадед, защищавший Ленинград (в мирное время он работал деканом филологического факультета ЛГУ, ушел на фронт добровольцем, а семью отправил в тыл), солдатам на передовой еды еще хватало. Им полагались консервы, хлеб и та же рыба. Это логично: оборона держалась на их плечах, поэтому все ресурсы концентрировались именно там. А вот для обычных горожан та первая зима стала настоящим адом.
Почему улов был лишь мечтой
Даже в мирное время Ленинградская область не считалась рыбным регионом. Основные поставки шли сюда из Мурманска и даже с Дальнего Востока. Статистика неумолима: годовой вылов в Неве составлял около 620 тонн. Если поделить это количество на 2,5 миллиона жителей, то на человека в сутки придется лишь 0,68 грамма. Не спасла бы рыба в промышленных масштабах, потому что ее здесь никогда и не было в изобилии.
Балтийская акватория заселена стандартными видами: окунем, плотвой, ершом да корюшкой. Редко попадалась щука. Проходные породы вроде сига, ряпушки или лосося обладали слишком скромной численностью, чтобы всерьез рассчитывать на их промысел.
Главная проблема крылась в технике ловли. Зимой, чтобы пробить лунку в метровом льду при 30-градусном морозе, требовались недюжинные мужские силы и инструменты. У истощенных дистрофией людей не имелось ни пешни, ни топора, ни физической возможности махать ими. Почти все мужчины ушли на передовую. Обессиленные женщины и дети просто физически не могли справиться с такой работой. Вдобавок стоял вопрос наживки. Где в промерзшем асфальтовом городе набрать червей?
Героиня размером в три сантиметра
Спасение пришло весной 1942 года оттуда, откуда его никто не ждал. На мелководье массово пошла колюшка. Раньше эту рыбку длиной 3–6 сантиметров с острыми шипами на спине считали сорной. Невкусная, колючая, она проскальзывала сквозь ячейки обычных сетей, и до войны рыбаки брезгливо выбрасывали ее обратно. Но в блокадном городе именно она стала символом жизни.
Колюшка оказалась невероятно жирной и шла на нерест густыми косяками. Ее добывали всем, что попадалось под руку: сачками, корзинами, дырявыми майками и теми же противогазными сумками. За три-пять часов можно было наловить четыре, а то и все шесть килограммов.
Готовили из нее незамысловатые, но питательные блюда. Мелкую рыбешку варили целиком, получая наваристую уху. Прокручивали через мясорубку вместе с головами и внутренностями, чтобы приготовить котлеты. Жарили их прямо на ярко-оранжевом рыбьем жире, который вытапливали из этих же крох. Этот рыбий жир врачи ценили особенно высоко. Его использовали в госпиталях для лечения ожогов и ран: он работал как мощная витаминная добавка и реально ускорял восстановление тканей.
В Кронштадте ради выживания пошли на крайние меры. Моряки разбирали неиспользованные артиллерийские снаряды, извлекали взрывчатку и кидали тротиловые шашки под лед. Взрывная волна глушила огромные косяки рыбы на большой площади. Оглушенную колюшку собирали сотнями килограммов и развозили по заводам, детским столовым и больничным палатам. Официально за такой метод грозило наказание, но командование смотрело на это сквозь пальцы. В ситуации, когда выбор стоит между буквой устава и жизнью ребенка, люди выбирают жизнь.
Писатель Леонид Пантелеев позже описывал, как выжил благодаря этой рыбке. Он просто опускал плетеную корзину в воду под Первым Елагиным мостом. Без удочек и крючков, она сама набивалась внутрь. Спустя годы благодарные жители поставили колюшке памятник. На граните высекли слова: «Блокадной колюшке — жительнице города-героя».
Когда вода стала ядом
Но даже это чудесное спасение имело обратную сторону. Весна 1942 года принесла новую катастрофу. Когда снег растаял, обнажилось то, что он скрывал месяцами. В воду хлынули нечистоты, потому что канализация была разрушена. Талые воды несли в Неву трупы людей и животных. Концентрация аммиака в реках зашкаливала, достигая 15 миллиграммов на литр. Нормативы оказались превышены в разы.
Рыба, пойманная в черте города, сама превратилась в отраву. Съесть ее значило получить тяжелейшее токсическое отравление. Власти оказались вынуждены ввести экстренный запрет на ловлю в городских водоемах. В какой-то момент даже огромные тушки, всплывавшие после попаданий снарядов, не могли спасти людей. Изможденные жители смотрели на это богатство с берега, но подойти ближе метра означало получить пулю от немецкого снайпера. Так и стояли они: бессильный человек и недоступная рыба посреди города, окруженного водой.